Центральное управление по делам значимых усопших

Прежде чем в дверях похоронного бюро появился очередной покойник, телевидение успело «спасти» троих министров, «воскресить» двух бывших советников и превентивно оправдать полдюжины телекомментаторов. В Испании новостная повестка обладает поразительным свойством: можно лечь спать с очередным скандалом, а проснуться, услышав от эксперта, что на самом деле всё началось ещё при финикийцах.

На экране показывали политика, входящего в здание суда в окружении камер. Он шёл неспешно, с той непринуждённостью, что свойственна человеку, не знающему, то ли ему предстоит давать показания судье, то ли открывать культурный центр. Андрес наблюдал за этой сценой с вниманием антрополога, обнаружившего завораживающее племя.

— Самое удивительное в этой стране, — сказал он, — это то, что мы сумели превратить обвинения в естественный этап профессиональной карьеры.

— Теперь это называется расследованиями, — поправил официант.

— В Испании мы меняем названия вещей в надежде, что реальность запутается.

— Как называть «иммерсивным опытом» стояние в очереди под дождём.

— Или «стратегическим планом» — запоздавший бюджет.

Официант поставил бокалы на стойку. — Я уже и не знаю, кого расследуют, а кто просто попал на неудачную фотографию.

— Это нормально. Мы достигли поразительной степени демократической изощрённости. Раньше человек занимался оппозиционной деятельностью, сдавал экзамены и получал постоянное место. Теперь он проходит через парламентскую комиссию, судебное заседание и, наконец, публикует мемуары.

— С предисловием журналиста.

— И презентацией в Атенейском клубе Мадрида.

Андрес взглянул на похоронное бюро. — Здесь, однако, всё иначе.

— Почему?

— Потому что у мёртвых есть нечто, чего никогда не будет у политиков.

— Что?

— Невозможность морочить нам голову.

Официант улыбнулся. — Я не так уверен. Если бы мы могли вызывать мёртвых на допрос, уже существовало бы специализированное подразделение.

— Центральное управление по делам значимых усопших?

— В подчинении какого министерства?

— Никакого. Это был бы независимый орган, как и все органы, зависящие от того же самого. Как прокуратура.

— И что бы они расследовали?

— Как обычно. Наследство, семейные тайны, невыполненные обещания.

— Это было бы бесконечно.

— Испанские семьи бесконечны. Они заканчиваются только тогда, когда исчезает последний двоюродный брат, помнящий, кто забрал себе бокалы из Севра.

Официант опёрся локтями на стойку. — А в чём именно обвиняли бы покойных? Андресу даже не пришлось думать. — В продолжительном сокрытии существенной информации.

— Например?

— Точное местонахождение документов на собственность.

— Это серьёзно.

— Очень серьёзно. Есть семьи, которые тридцать лет ищут документы с интенсивностью археологической экспедиции.

— Мой дядя прятал деньги в книгах.

— Все дяди прячут деньги в книгах.

— Потому что это единственное место, куда никто не заглянет. Мы посмеялись. Телевизор теперь показывал журналистов, ожидающих у здания суда.

— Во всём этом есть что-то глубоко театральное, — продолжил Андрес. — Ты входишь серьёзным, выходишь серьёзным, а потом двадцать человек анализируют, соответствовал ли твой уровень серьёзности невинности.

— Существует ли оптимальная степень серьёзности?

— Конечно. Если ты слишком улыбаешься, ты виновен. Если ты слишком серьёзен, ты виновен. Если ты выглядишь спокойным, это потому что ты что-то скрываешь. А если ты выглядишь нервным, это потому что тебя поймали.

— Тогда единственное решение — исчезнуть.

— Для этого есть багажники машин.

— Другие основывают новую партию. Что, по сути, является элегантным способом исчезнуть.

Андрес посмотрел на дверь похоронного бюро. — Здесь это было бы прекрасно.

— Что именно?

— Посмертные обвинения.

— Я не вижу в этом ничего прекрасного.

— Представь себе: «Дон Рикардо, расследуемый за то, что сорок пять лет утверждал, что у него ничего нет».

— С отягчающим обстоятельством рецидива.

— Ещё обвинения?

— Злостное сокрытие пульта от телевизора.

— Вот это действительно заслуживает пожизненного заключения с возможностью пересмотра.

— Нет достаточного наказания для того, кто умирает, не раскрыв, где хранит ключи от кладовки.

Официант расхохотался, и Андрес поднял бокал. — Семьи — единственное место, где расследование дела может длиться четыре поколения.

— И где на каждом рождественском ужине появляются новые свидетели.

— Именно так.

— «Я всегда знал, что у твоего деда была другая записная книжка».

— «А твоя мама мне сказала…».

— Испанские семьи функционируют точно так же, как судебное расследование: никто не помнит фактов, но у каждого есть окончательная теория.

По телевизору появились эксперты, объясняющие графики. — Лучше всего аналитики.

— Потому что сегодня они юристы, завтра — национальные тренеры, а послезавтра, если уж на то пошло, отставные оппозиционеры, чтобы кудахтать в студии.

— Есть люди, которые умеют отличить судебное определение от постановления.

— И в Испании это равносильно тому, чтобы быть Богом.

— Думаешь, у мёртвых были бы адвокаты?

— Естественно.

— Хорошие адвокаты?

— Лучшие. Старшие дети.

— Они обычно не приходят к согласию. Официант снова посмотрел в сторону похоронного бюро. — Были бы обеспечительные меры?

— Разумеется.

— Какие?

— Запрет являться наследникам во снах.

— Это кажется разумным.

— Немедленное изъятие компрометирующих фотографий.

— Каких фотографий?

— С отпуска в Бенидорме тысяча девятьсот семьдесят девятого года.

— Это уничтожение улик.

— Нет. Это демократическая гигиена.

Наступила короткая тишина. Вошёл мужчина, заказал кофе и спросил, как долго ещё нам терпеть эти волны жары. Мне всегда казалось поразительным доверие людей к погоде. Они знают, что она веками ошибается, и всё равно продолжают спрашивать. Андрес наблюдал, как он уходит, и прокомментировал: — Знаешь, в чём истинная разница между живыми и мёртвыми?

— В чём?

— В том, что мёртвым больше не нужно оправдываться.

— Это звучит грустно.

— Наоборот. Это необыкновенное освобождение.

— Потому что в жизни наступает момент, когда человек обнаруживает, что больше времени тратит на объяснение того, что хотел сказать, чем на то, чтобы просто говорить.

— Это происходит и в политике.

— Особенно в политике. Мы все посмотрели в сторону похоронного бюро, услышав шум. Одна семья входила. Другая выходила. Дама курила у двери. Мужчина говорил по телефону, а телевизор продолжал показывать заявления, апелляции, анализы и мнения о мнениях самых последних мнений, высказанных мнением экспертов.

— В конце концов, — сказал Андрес, — все мы стремимся к одному и тому же.

— К чему?

— Чтобы о нас хорошо отзывались, когда мы уже не сможем это опровергнуть.

— В любом случае, есть существенная разница между политиками и мёртвыми.

— Мёртвые никогда не обещают, что всё будет прояснено в ближайшие дни. И несколько секунд никто не говорил. Потому что даже в баре при похоронном бюро существуют тишины, которые пользуются презумпцией невиновности, которую живые пытаются вернуть десятилетиями.