Даша Чаруша: "В кино нельзя отчаиваться, ты должен постоянно пробивать стену"

Кинокартина Даши Чаруши «Это всё она!» открыла 34-й фестиваль российского кино «Окно в Европу». В беседе режиссёр поделилась своими взглядами на жизнь и творческие планы.

Многим персонаж Мальвины представляется неоднозначным: кто-то видит в ней воплощение «синдрома Карлсона» у главной героини, другие – это своеобразное женское бессознательное в броском наряде, а третьи – внутренний голос героини. Какое значение Мальвина имеет для вас?

— Мне кажется, это та наша истинная часть, которая всегда честна с нами и постоянно присутствует в нашей жизни, но мы часто стараемся её оттолкнуть и забыть из-за страхов, травм или желания получить какую-либо выгоду. Это сейчас очень популярная тема, о ней много говорят, но мало кто решается идти дальше разговоров. Я приведу пример, так как он, на мой взгляд, значительно показательнее для объяснения моей мысли, чем просто рассуждения о Мальвине. Недавно я приехала на фестиваль с сестрой и двумя племянницами, и мы зашли в кафе. Одна из девочек забыла выбросить за собой стаканчик. После того как я убрала его, она начала извиняться: «Ой, прости, прости, прости». У нас возник разговор, в ходе которого я объяснила ей, что ребёнок становится взрослым не за счёт приобретения ответственности. Ответственность – это какое-то страшное для многих слово: все о ней говорят, но никто ответственным быть не хочет. Человек становится взрослым, когда обретает свободу, которая в разном возрасте понимается по-своему. Например, в подростковом возрасте – это сепарация, вопрос своей личной территории. Но потом ты осознаёшь, что свобода напрямую зависит от ответственности. Если взять очень известного человека, например, Илона Маска, то он ответственен за огромный коллектив людей, спутники и автомобили, которые разрабатывает, и так далее. И он свободен это делать, он свободен совершать такое количество действий, на которое, например, у меня ресурсов нет, потому что я не готова взять на себя ответственность за такое их количество. Наша взрослость и наша свобода начинаются в тот момент, когда мы берём на себя ответственность за определённый список дел в нашей жизни. И получается, что ответственность вдруг становится привлекательной и очень интересной, потому что это не груз, который ты на себя взвалил, а это твоё свободное решение делать то или иное. Мальвина – это как раз про твою свободу быть честным с собой через ответственность за какие-то свои поступки.

По-моему, в картине ещё речь идёт о попытке изменить судьбу, поскольку героиня хочет вернуться в прошлое, найти человека оттуда и с его помощью что-то исправить в своей жизни. Как вы относитесь к таким «камбэкам», попыткам переписать личную историю?

— Я считаю, что это прекрасно, это опыт понимания себя, гештальт-терапия полностью на этом построена. Время – метафизическая вещь: прошлого, как и будущего, на самом деле, не существует, есть только настоящее. Если мы говорим о чём-то, что есть в прошлом, значит, оно присутствует в настоящем. Человек, ежесекундно принимая решения, меняет своё прошлое и будущее, это уже подтверждённые квантовой физикой вещи. Если вернуться к гештальт-терапии, то её принцип заключается в том, что находят что-то, что для пациента уже созрело по степени дискомфорта, и изучают, за счёт чего этот «нарыв» сформировался. Поэтому в фильме речь не о том, что героиня возвращается в прошлое – она просто пытается найти, что именно из прошлого тянется в настоящее, и это проработать.

В нашем кино в последние несколько лет наметился некий феминный бум: девушки стали смелее садиться в режиссёрское кресло и стали заметнее; даже фестиваль женского кино недавно провели в Москве. Это действительно так, на ваш взгляд? И если да, то почему такая тенденция существует, как вам кажется?

— Существует фестиваль женского кино, а почему, например, нет фестиваля мужского кино? Это всё о глобальном неравенстве. Притом что Советский Союз дал женщинам огромное количество прав, которых нет во многих западных обществах, мы это не ценим, потому что среди этого выросли. Всё равно существует некое представление, что у женщин, возможно, меньше таланта к режиссёрской профессии, хотя здесь дело не в таланте, а в разных способах существования женского и мужского мышления. Понятно, что у женщины много социальных обязанностей, связанных с рождением ребёнка. Родить его и вырастить – это огромный труд, который как труд, на самом деле, не рассматривается, а больше считается как нечто само собой разумеющееся. Цели женщинам и мужчинам вкладываются разные: если для женщины брак считается неким венцом существования, то для мужчины это всего лишь одно из обстоятельств жизни. Отсюда огромное количество разводов, потому что не совпадают цели. Женщин-режиссёров стало больше, потому что технический прогресс многое поменял; какой-то части женщин стало проще в бытовом плане и с воспитанием детей, и они задумались о чём-то ещё, включая режиссуру. Но при всём этом я считаю, что создать семью и вырастить детей – это фантастическое творчество. Об этом нужно больше говорить, и не в кино, а это должно стать некоей глобальной идеей на уровне культуры, что воспитание детей – это огромный, физически и эмоционально сложный труд.

Что вам было важно в артисте, которого вы подбирали на роль Стасика? Почему выбор пал именно на Никиту Ефремова?

— Мне хотелось, чтобы он был притягательным, очень хотелось поработать с талантливым артистом, а Никита – суперталантливый. Работа с ним – это классный шанс развиться именно для меня. Всегда здорово работать с тем, кто лучше тебя, потому что ты начинаешь по принципу сообщающихся сосудов переливать в себя часть их опыта, и это потрясающе. Никита всегда находится в диалоге, что для такого большого артиста довольно редкая вещь; он много чего предлагает, но при этом не оказывает давления. Он очень старался, очень сильно похудел для роли, даже занимался балетом.

У вас довольно нетипичный путь от музыканта к режиссёру. Кем сейчас больше себя ощущаете?

— Я больше остаюсь композитором, музыкантом и продюсером, потому что получилось так, что я в какой-то момент плавно перекочевала в продюсерскую сферу. Например, я стала частью команды величайшего Сергея Сельянова, которая делает «Садко», где я сопродюсер, креативный продюсер и композитор. У меня сейчас есть и другие продюсерские проекты в России и на Западе.

Что у вас сейчас в планах?

— Также я участвую в создании «Русалочки», которую мы начинаем делать в этом году; в планах – ремейк «Кентавра» с Юрой Борисовым, есть и другие проекты, о которых пока не могу говорить.

Есть ли фильмы, которым вы готовы поставить тысячу баллов только из-за музыки, хотя всё остальное в них посредственно?

— Есть, конечно, очень много. Вообще, если говорить о тенденции, то раньше кино было медленнее, и для музыки оставалось место. Сейчас в разы быстрее темп монтажа, все гонятся за тем, чтобы не отпустить внимание зрителя, поэтому для музыки места физически не остаётся. Например, «Служебный роман», где есть классные сцены со стихами и музыкой, где просто показывают Москву – люди выходят из электрички, поднимаются по лестнице и так далее. Сейчас просто невозможно представить такой проект, где есть три минуты для подобных сцен, в которых при помощи музыки можно создать отдельную эмоциональную картину. Поэтому всё считающееся классикой советское кино – это великие с точки зрения музыки произведения: «Я шагаю по Москве», «Берегись автомобиля», «Служебный роман», «Бесприданница», «Иван Васильевич меняет профессию» и так далее. Мы слышим музыку, и уже возникает другое настроение. Все эти фильмы не прошли бы испытание временем, если бы не были такого высокого качества, действительно великими произведениями.

Лучшая музыка для кино – это просто очень хорошая музыка, которую можно поместить, в том числе, и в кино, или всё-таки особый жанр?

— Это всегда особый жанр, обслуживающий элемент; она всегда должна работать на историю и на кадр. Композитор, который пишет музыку для кино, должен быть готов к тому, например, что какие-то рулады, которые он долго писал, вообще никто не услышит, потому что это фон. В современном кино, как я уже говорила, продюсеры, как правило, не оставляют места для музыки. И в этом смысле я рада работе над «Садко», потому что там у нас есть заметные музыкальные номера. Оркестр сейчас уходит на второй план, очень часто продюсеры выбирают другие способы музыкального оформления, например, саунд-дизайн. Хотя остаются такие композиторы, как Джон Уильямс, автор музыки к «Звёздным войнам», «Парку Юрского периода», «Гарри Поттеру», который сам признавался, что он большой поклонник русских классических композиторов и многое брал у них. Возможность дать больше заметной музыки в кино осталась только у больших композиторов, которые имеют талант проявиться даже в таких нечеловеческих, сжатых условиях и обладают авторитетом и ресурсом, чтобы убедить других, как должна выглядеть музыка в кино.

Идея создавать музыку для кино у вас появилась, когда вы решили стать актрисой, или это было раньше?

— Довольно давно; я начинала писать ещё до соцсетей, но мне хотелось результаты кому-то показывать. И я понимала, что единственный способ это сделать – либо создать свой проект, либо попытаться работать с кем-то, у кого уже проект есть. И я достаточно долго убеждала людей, что я стою того, чтобы они меня нанимали; несколько лет ходила, писала заявки, встречалась с людьми, говорила, что я могу. Меня постоянно отвергали, никто не верил, что я действительно чего-то стою, пока кто-то не дал шанс, и всё покатилось.

То есть вы такой упорный человек, вы так долго могли не отчаиваться?

— Ну а зачем отчаиваться? Я писала, всё складывалось в копилочку, багаж постепенно рос. В кино нельзя отчаиваться, ты должен постоянно пробивать стену и убеждать, чтобы кто-то потратил деньги на твоё творчество и поверил, что оно ценно; это нормально.

Представляя фильм, вы поблагодарили зрителей за то, что они пришли потратить на вашу картину свой самый важный ресурс – время. То есть вы осознаёте, что кино – это всё-таки необязательное развлечение, без которого люди могут обойтись?

— Да, конечно. В современном мире, где есть огромное количество доступных развлечений, огромное разнообразие контента, самый ценный ресурс – это, действительно, время и внимание. Ценнее нет ничего, есть даже поговорка: бедный человек покупает вещи, богатый покупает время. Наверное, я стала больше думать об этом, когда потеряла отца и стала острее понимать, что мы не бессмертны, мы конечны. Дар жизни очень ограничен, и в этом ограничении, если возвращаться к теме честности с собой, о которой мы говорили в самом начале, я могу выбрать то, что я хочу, а не то, что от меня ожидают, – я могу выбрать себя и человека в себе. А человек – это существо огненное, страстное, с честью, потому что там, где нет чести, там нет человека, там только животное. Человек – это то, в чём есть любовь, изначальная божественная искра.

То есть ваш фильм именно о том, что такая безоглядная любовь возможна, что человек способен выйти из каких-то повседневных условий и представлений, подняться над чем-то?

— Конечно, без этого невозможно, рано или поздно ты к этому приходишь. Через нас проявляется Бог, потому что мы часть невероятного, фантастически огромного божественного сознания, мы чистый поток творчества, которое возникает только из любви.